Петрарка стихи знакомства ajhev

Петрарка и Лаура: сонетов неразделённой любви | Книги | Культура | Аргументы и Факты

В результате внимательного знакомства с указанными источниками и .. Очень справедливо, кажется, Пушкин применил к нам стихи Петрарки» [38] . Знакомства brokenoncrum.ml "Петрарка" (конкурс стихов) стр. из , стих № опубликовать свои стихи Да, вы также можете оставить отзыв об этом произведении на форуме: Вы, наверное. Игра и поэтический конкурс стихов, размещенных пользователями Мейби. Стих #, страница Знакомства MAYBE. Это произведение уже обсуждается на нашем форуме, в специальной теме - уже существует 9 откликов.

Розанов, говоря о позднем Пушкине, подчёркивает: Это, прежде всего, независимость личности, а затем возможность — По прихоти своей скитаться здесь и там, Дивясь божественным природы красотам, И пред созданьями искусств и вдохновенья Трепеща радостно в восторгах умиленья. Смирнова-Россет вспоминала о том, что незадолго перед смертью Александр Сергеевич говорил ей, собиравшейся в Италию: Цитируя послание поэта Н.

Туда ездят лечиться старые индентантские чиновники… А поэт? Соловей лучше всего поёт, когда у него выколоты глаза…Пушкин сам же говорил, что больше всего творит в дождливую осень. Особенно дорога была сердцу нашего поэта Италия. Сотни раз встречаются названия итальянских городов Рима, Венеции, Неаполя…. Итальянская культура от древней до современной Пушкину была духовно созвучна жизнеутверждающему, светоносному мироощущению поэта.

В одном из любимых Пушкиным романов Ж. Восточно-деспотическому характеру правления и неустроенному быту крепостной России противопоставлялась построенная на идеалах свободы история в райских кущах искусства. Именно в Лицее г. Пушкин знакомится с К. Батюшковым — не только известным поэтом, но и глубоким знатоком итальянской литературы и итальянского языка. Благой, владел не только разговорным, но и литературным итальянским языком.

При этом биограф Пушкина сообщает: В системе выразительных средств его поэзии этим качествам языка он придавал особое значение. В списке итальянских литературных интересов Пушкина множество звучных имен: Данте Алигьери [21], Джованни Боккаччо [22], Торквато Тассо [23], Иполлито Пиндемонте [24], Сильвио Пеллико [25]… И, конечно же, Франческо Петрарка — родоначальник гуманистической культуры Возрождения, великий поэт Италии, увенчанный лаврами на римском Капитолии 8 апреля г.

Лотмана, на работы известнейшего современного исследователя итальянской литературы Руфа Хлодовского. Очень много любопытного по избранной нами теме нам удалось почерпнуть из книги журналиста-международника, неутомимого исследователя связей творчества Пушкина с Италией Алексея Михайловича Букалова. Как всегда, сослужил нам великую службу Словарь языка Пушкина.

В прояснении отдельных деталей помогли и другие издания. В результате внимательного знакомства с указанными источниками и собственных размышлений и появилось наше исследование. Итак, Пушкин и Петрарка. Известно, что основной областью своего творчества сам Петрарка считал учёные, полемические и поэтические сочинения на латыни. Наличие девяти редакций свидетельствует о неустанной, скрупулезнейшей работе Петрарки над сборником.

Сонеты и канцоны Петрарки были признаны непревзойденными образцами этого жанра. Начавшись в Италии П. Дела Каза и др. К сожалению, репутация эта оказалась довольно устойчивой.

Она надолго если не заслонила, то значительно исказила "первого" и "главного" Петрарку, который и позволил ему стать одним из величайших поэтов мира. Francesco Petrarca В качестве приложения к "Книге песен" даются автобиографические письма Петрарки и знаменитый его диалогизированный трактат, также имеющий в значительной степени автобиографический характер. Они не только интересны сами по.

Они, как думается, помогут читателю глубже разобраться и оценить "Книгу песен". В сущности, они являются бесценным к ней комментарием. Письмо это осталось; в наброске, который его ученики и почитатели не решились включить в "Старческие письма".

Стих " знакомство"

В XVI веке "Письмо к потомкам", подвергнутое порой весьма произвольным исправлениям, было опубликовано. И только уже в нашем веке стараниями ряда ученых оно было освобождено от всевозможных наслоений и опубликовано в более или менее первозданном виде.

Вполне возможно, что писалось оно в два приема, то есть где-то в промежутке между и годами. Как бы то ни было, письмо содержит множество достоверных сведений о жизни и умонастроении его автора.

Письмо к Гвидо Сетте датируется уже совершенно. Написано оно в году в Венеции и адресовано близкому другу Петрарки архиепископу Генуи и основателю бенедиктинского монастыря Червара возле Портофиногде Гвидо и умер в год написания письма.

Из всех автобиографических писем Петрарки оно является самым пространным и очень дополняет предыдущее "Письмо к потомкам". Диалогизированный трактат "Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру", чаще именуемый просто "Моей тайной", не предполагался автором к широкому распространению.

Написан он был в Воклюзе в годах, в период наибольших душевных смятений Петрарки. В годах в Милане Петрарка еще раз просмотрел и подправил рукопись. Она замечательна как по своей психологической проницательности, так и по глубине морально-этических проблем, в ней затронутых.

Блистательная эрудиция - не без некоторого даже щегольства - не помешала ни искренности тона, ни простоте изложения. Книга построена в форме диалога, который ведут в присутствии молчаливой Истины Франциск Петрарка и Августин Блаженный. Нечего и говорить, что этот диалог - литературный прием, что это даже не воображаемый разговор ученика и учителя, правого и неправого, а скорее беседа человека со своим "двойником", спор между сознанием и чувством.

Впрочем, нельзя не признать, что в обрисовке двух "спорящих" есть определенные черты индивидуализации, что-то похожее на "характеры" недовольный собой, зачастую упрямый Франциск и умудренный, готовый понять заблудшего собеседника, но твердый Августин.

Книга состоит из трех Бесед. При всей внешней непринужденности и как бы даже произвольности разговора она имеет четкое тематическое разделение: Беседа первая посвящена выяснению того, каким образом безволие Франциска привело его к душевным блужданиям. В этой Беседе утверждается тезис: Беседа вторая посвящена разбору слабостей Франциска, исходя из представления о семи смертных грехах. Беседа третья касается двух наиболее укоренившихся в душе Петрарки слабостей: В этом вопросе спор становится наиболее острым.

Петрарка оправдывает свою любовь к Лауре тем, что именно она помогла и помогает ему избавиться от земных слабостей, именно она возвышает его такое толкование любви к Лауре лежит в основе второй части "Книги песен". Что касается славолюбия, то Петрарка оправдывается тем, что любовь к знанию должна поощряться и заслуживать всяческого человеческого признания любопытно, кстати, что век спустя гуманисты признают эту тягу достойной даже божественного признания.

Петрарка упорно отстаивает эти две свои страсти, видя в них смысл существования. Примирение между высшими моральными требованиями и необходимостью активной земной деятельности - смысл предлагаемого Петраркой компромисса.

Августин вынужден не то чтобы уступить, но, во всяком случае, признать невозможность моментального и полного "обращения". Таким образом, вплоть до выработки иной шкалы человеческих ценностей, когда возвышенная любовь и стремление к активной человеческой деятельности и знанию смогут быть примирены с категориями морального абсолюта, окончательное решение начатого спора откладывается.

Этот спор предстояло решить уже наследникам Петрарки, и решить в его пользу. Francesco Petrarca Думается, что без "Моей тайны" читателю трудно было бы приобщиться и к тайне "Книги песен". Одни видели в нем изощреннейшего поэта, ставившего превыше всего форму, словесное совершенство, видели в Петрарке некую идеальную поэтическую норму, едва ли не обязательную для подражания. Другие ценили в нем прежде всего неповторимую индивидуальность, слышали в его стихах голос нового времени.

Одни безоговорочно причисляли его к "классикам", другие с не меньшей горячностью к "романтикам". Первое серьезное знакомство с Петраркой в России если не учитывать ряда совершенно частных случаев произошло в начале XIX века, когда восприятие его было в значительной степени подсказано именно "романтической" репутацией Петрарки, сложившейся под пером теоретиков и практиков западноевропейского романтизма.

Последующая история русского Петрарки внесла в это восприятие существенные поправки, порой предлагая в корне иные прочтения. О двух наиболее ярких эпизодах из этой истории и пойдет речь в дальнейшем. Я вздыхал, стонал, и хотя за эту девицу, чистую, как жемчужина, я готов был отдать всю кровь мою на поруки, но кто мог бы поручиться за вас, Егор Ильич? Зная необузданное стремление страстей ваших, зная, что всем готовы пожертвовать ради минутного удовлетворения, я вдруг погрузился в бездну ужаса и опасений насчет судьбы наиблагороднейшей из девиц В этой главе Достоевский заставляет Фому Фомича цитировать еще и Шатобриана, комизма ради спутав его с Шекспиром, и даже пушкинского Ленского "Где, где она, моя невинность?.

Цитирует Фома Фомич и Гоголя Сейчас, впрочем, речь пойдет не о пародийных приемах Достоевского, достаточно полно выясненных в работах Ю. Тынянова "Достоевский и Гоголь" и Н. Вильмонта "Достоевский и Шиллер". Для нашей темы важно то, что в речи Фомы Опискина Достоевский сближает слова Петрарки с лексикой и фразеологией того "темного и вялого" стиля, который, по ироническому замечанию Пушкина, "романтизмом мы зовем". В самом деле, даже в пределах приведенного выше восклицания Фомы легко увидеть пародируемый Достоевским стиль: Francesco Petrarca Букет этот собран с крохотного поля одной реплики.

А если собрать все подобные сентиментально-романтические цветочки лишь с первых страниц главы, то получится стилистический сгусток, свидетельствующий о недвусмысленной пародийной и литературно-полемической окраске речевой характеристики Фомы.

Сочетание на этих страницах Шатобриана Шекспира и Ленского удивления не вызывает. Шатобриан - один из вождей романтизма, его имя можно было встретить на знаменах романтиков всех оттенков.

Ленский же - это пародия в пародии, прямая апелляция Достоевского к Пушкину, в котором он справедливо видел своего единомышленника в данном вопросе. Но как возник в этой компании Петрарка? Обращаясь к широкому читателю, Достоевский не стал бы строить пародийную речь Фомы на чем-то этому читателю неизвестном, рассчитывать на его знакомство с Петраркой по пусть популярным тогда в образованной среде работам Сисмонди или Женгенэ или немецким переводам А.

Логичнее предположить, что знакомство русского читателя с Петраркой уже состоялось и знакомство это было определенным, вполне в духе того сентиментально-романтического стиля, который Достоевский положил в основу речевой характеристики Фомы. Это знакомство читающей русской публики с Петраркой произошло лет за тридцать до того, как Достоевский обдумал своего Фому Фомича. Начало ему положил известный поэт Константин Батюшков, едва ли не первый итальянист в России, автор статей о Петрарке и Тассо.

В конце х годов он предпринимает перевод одного из самых знаменитых петрарковских сонетов CCLXIX и пишет переложение канцоны I, названной им "Вечер". И дело не в том, что Батюшков не соблюдает тут сонетной формы. Важнее то, что он прибавляет и как видоизменяет содержание сонета. В тексте Батюшкова появляются "опаленные лучами", "хладный север", "алчная смерть", "гробовой камень", "полночные рыданья", "вечные слезы", "хладный камень", "сладостное обольщенье", "блаженство", "покой", "утешенье" - то есть лексика в своей совокупности сентиментально-романтического плана.

В переложении канцоны является тот же речевой набор, обязательный для "унылой" поэзии: Этот словарь находится в очевидном противоречии с четкой лексикой и фразеологией петрарковских стихов: Все это подменяется у Батюшкова унылыми ламентациями симптом "болезни века".

Но именно таким пожелал видеть и увидел Петрарку романтический век. В значительной степени продолжателем такой романтической трактовки Петрарки, только в еще более сгущенном виде, без отрезвляющего батюшковского классицизма, выступил поэт Иван Козлов. Кстати, он перевел тот же CCLXIX сонет, что и Батюшков, добавив к нему еще два четверостишия четырехстопного ямба, а заодно и "мечтание души", "томление", "бурное море", "восточный жемчуг", "тоску", "утрату сердца", "слезы" и "обманчивую красу".

Козлов же переложил один сонет Петрарки в стансы. Тоскуя о подруге милой Иль, может быть, лишен детей, Осиротелый и унылый, Поет и стонет соловей. Козловым на этот раз шестистопным ямбом, имитирующим плавный французский александрийский стих, и с соблюдением сонетной формы.

В этих переводах мы тоже видим и "таинственную мечту", и "жестокость", и "блаженство дивное", и "пламенного мечтателя", и "томный огнь пленительных очей".

Библиотека на brokenoncrum.ml "Коль не любовь сей жар, какой недуг" (сонет , пер. Иванов)

А если взять оригинальные стихотворения Козлова изобилующие, к слову сказать, прямыми реминисценциями из Петраркивроде посланий к графине Фикельмон и ее дочери, то там мы найдем и многократно повторенные "невинности", и "чистоту", и "жемчуг", и "необузданные страсти", и "вздохи", и "стоны" -словом, весь словарь и фразеологию, который так точно уловил цепкий слух Достоевского.

Нет сомнений, что Петрарка был прочитан как свой, вполне романтический поэт. Впрочем, это и понятно. Новые направления, новые литературные школы всегда подыскивают себе "благородных родителей", вычерчивают себе достойное генеалогическое древо. Петрарка попал в надуманную родословную романтиков "унылого" направления. Между тем петрарковское недовольство собой, его acidia, и лежащая в основе "Книги песен" контроверза между влечениями сердца и нравственными абсолютами, земным и надмирным, страстным стремлением к жизни, полной деятельности и любви, и возвышенными помыслами о вечном не имеют ничего общего с "болезнью века", разочарованностью и инертностью.

Русских поэтов того времени привлекли лишь некоторые мотивы, которые они, изъяв из общего художественного контекста, вычитали у Петрарки. Так, вычитали они мотив "поэта-затворника", мотив мирной сельской жизни в противовес суетной городской. Лирику Петрарки прочитали как свою "вздыхательную" определение Батюшкова.

Такой "вздыхательный" Петрарка и попал на зуб Достоевскому. Этому способствовало как развитие филологической науки в целом, так и русской итальянистики в частности. Научный и просветительски-популяризаторский подход, мало сообразующийся с потребностями живой отечественной литературы, наложил на новые переводы определенный отпечаток.

С точки зрения буквы они стали точнее, быть может, формально строже, но при этом они стали несомненно бездушнее, то есть они приобрели культурно-информационный характер, в сущности, не связанный с потребностями живой русской поэзии.

За исключением, пожалуй, единичных удач от них веет холодным ремеслом и какой-то вневременной бесстильностью. Чем иначе, например, можно объяснить в переводе умелого литератора В. Петрарка мог сравнить родниковую воду с чем угодно, но только не с этим бытовым изделием. Возможно, что это небрежность, а скорее всего безразличие к поэтическому вкусу. Словом, если мы имели право говорить в свое время о Петрарке Батюшкова и Козлова как бы мало они ни перевелито нет Петрарки Буренина, Михайлова, Берга или Мина.

Наступила пора, когда другие западные имена стали волновать слух русских поэтов. А Петрарка был отдан на откуп популяризаторам.

Их заслуга исключительно в ознакомлении все более широкого круга читателей с содержанием петрарковских стихов. С поэтической точки зрения переводы Петрарки тех лет страдают эклектичностью. Сентиментализм карамзинской эпохи стал причудливо сочетаться с техническим и научным прогрессом. Принципиально новую страницу в истории русского Петрарки открывает XX век. Связана она с русским символизмом, и прежде всего с именем Вячеслава Иванова.

Бунин писал, что зол на Италию "из-за наших эстетствующих болванов": И я возненавидел всех этих Фра Анжелико, Гирландайо, треченто, кватроченто и даже Беатриче и сухоликого Данте в бабьем шлыке и лавровом венке Мнение Бунина было устойчивым. За тридцать один год до этого он, по свидетельству В. Муромцевой, не успев переехать итальянскую границу, начал тут же говорить, что ему "так надоели любители Италии, которые стали бредить треченто, кватроченто, что "я вот-вот возненавижу Фра Анжелико, Джотто и даже самое Беатриче вместе с Данте Настроение, стало быть, устойчивое.

Расхождений почти никаких, если не считать, что Джотто был почему-то заменен Петраркой. Во времена, к которым относится эта характеристика, "эстетствующие" носились с Петраркой ничуть не меньше, чем с Данте. Кузнецова в своем "Грасском дневнике" записывает 10 декабря года: Он перечитывает книгу о нем и попутно делится со мной своими мыслями. Читал мне его сонеты. Пробовал рисовать внешность Лауры. Говорит, что думает, что в большой степени все эти сонеты были литературой, жизни в них мало Кстати, размышления Бунина о Петрарке и Лауре вылились через год в рассказ "Прекраснейшая солнца", написанный в Авиньоне.

Автор "Грасского дневника" не указывает, к сожалению, какую книгу перечитывал в тот день Бунин и какие именно сонеты и в чьем переводе он ей читал. Полагаю, однако, что эта оценка, сделанная в свойственной ему афористической резковатой манере, с большим правом может быть отнесена к работе Вячеслава Иванова, а не к оригиналу.

Вряд ли Бунин мог отталкиваться от собственного не слишком удачного юношеского опыта, когда в году он перевел один сонет XIII Петрарки для готовившегося тогда коллективного стихотворного сборника. Перевод этот, впрочем, был забракован А. Волынским, и Бунин опубликовал его только несколько лет спустя. Сонет и вправду получился несколько тяжеловатым, "размытым". Вопреки уже сложившейся традиции он был сделан плавным шестистопным ямбом, и его скорее следует рассматривать как подготовку Бунина к переводу сонетов Мицкевича, как известную прикидку к сонетной форме вообще, чем как продуманное обращение к поэзии Петрарки.

Сомнительно, чтобы Бунин в оценке Петрарки ориентировался и на, в сущности, ремесленные переводы второй половины прошлого века.

Не настолько знал Бунин и итальянский язык, чтобы судить о Петрарке в подлиннике. А вот что касается переводов Вяч. Иванова, то их-то он знал наверняка. Для тогдашнего русского читателя а каким усерднейшим и пристрастным читателем был Бунин, известно петрарковские переводы Вяч. Иванова были новым открытием Петрарки. О них говорили, о них спорили, ими восторгались, на них нападали. Словом, в пору своего появления они стали не просто культурным событием, но прежде всего литературным фактом, сближающим поиски сторонников "нового искусства" с великим опытом прошлого.

У модернистов - как в прошлом и у романтиков - появились свои предтечи. Одним из них под пером Вяч. Надо полагать, что это обстоятельство не ускользнуло от острого глаза Бунина. Известно, что для Бунина все, что было связано с декадентами, символистами и другими школами и направлениями "нового искусства", являлось "литературой" в отрицательном если не бранном смысле этого слова. В своем отзыве "О сочинениях Городецкого" Бунин саркастически обрушивается на представителей "нового искусства" в литературе, и в частности на Вяч.

Иванова, которого упрекает в том, что тот "вспоминает семинарские и вытаскивает из словаря Даля старинные слова, чтобы нелепо сочетать их с гекзаметром", ругает единоверцев Иванова по "новому искусству" за пристрастие ставить во множественном числе слова, его не имеющие.

Если взглянуть с этой точки зрения на переводы Вяч. Иванова из Петрарки, то наше предположение не покажется натяжкой. В классический пятистопник и строгую сонетную форму то и дело врываются и церковнославянизмы, и кальки вроде: А если к этому добавить еще нарочитое использование многозначительных заглавных букв в словах, того не требующих, то создается и в самом деле впечатление намеренной литературности, известной выспренности и неестественности, что всегда так сильно коробило Бунина.

Бунин был азартным литературным бойцом, и его непримиримость к фальши заносила его даже в тех случаях, когда к делу следовало бы подойти с большим спокойствием и осмотрительностью. В самом деле, несомненная заслуга Вяч. Иванова как переводчика Петрарки заключается в том, что он первый из крупных русских литераторов подошел к Петрарке не "вдруг", а во всеоружии основательнейших филологических и историко-культурных познаний, оставаясь при этом изрядным стихотворцем. Мало того -подчиняя задачи перевода не просто познавательным культурным целям, но насущным потребностям живой отечественной литературы.

Отсюда и споры вокруг его переводов, которые справедливо были расценены прежде всего как факт русской поэзии, пусть того направления, которое раздражало Бунина. Это одна сторона дела. Другая заключается в собственно переводческих решениях.

В самом деле, как, например, воссоздать ту ориентированность петрарковских стихотворений на опыт прошлого, которая выразилась в откровенной цитатности или в неприпрятанных реминисценциях из далекого и близкого прошлого например, из Вергилия или Данте? У Петрарки был другой, современный ему читатель, который не нуждался в пояснениях. Иванов и попытался передать эту известную "книжность" подлинника стилистическими средствами, используя исторический привкус тех или иных слов и сочетаний.

Понятно, что в ряде случаев он мог ошибиться, нарушить дозировку, излишне увлечься, впадая подчас в словесное кокетство.

Но в принципе он, как думается, прав.

Франческо Петрарка

Иванову удалось сделать то, что не удалось сделать никому из его даже самых сильных предшественников: Романтики делали Петрарку целиком своим, заставляли болеть "болезнью века", их века.

Те из переводчиков конца позитивистского века, кто особенно радел о платонизме петрарковской любви, вслед за романтиками усматривали в Лауре едва ли не Дульсинею Тобосскую, плод чистого воображения. Иванов, вернув Петрарку в треченто, сумел внушить русскому читателю живой к нему интерес и веру в реальность печальной повести о Лауре. Иванова уже нельзя переводить Петрарку так, как переводили до. Это очевидно при любой оценке частностей его огромной работы, даже учитывая скепсис Бунина, о котором говорилось выше.

По нему пошли, в сущности, почти все, кто брался за переводы Петрарки. Оговорка "почти" относится к тем случайным обращениям к Петрарке, которые, понятно, в счет не идут, порой даже при относительных удачах. Из переводчиков близкого к нам времени больше и длительнее других работал над Петраркой А. У него было много данных, чтобы переводить Петрарку: Со всем тем нового слова он так и не сказал. Как переводчик Петрарки, он шел за Вяч.

Ивановым споря лишь в толкованиях частностей. Ради соблюдения условий стиха ему приходилось порою жертвовать петрарковской легкостью и изяществом. Инверсии, громоздкие словосочетания у А.

Эфроса не результат продуманной системы, а следствие непреодоленного сопротивления стихового материала. Из старшего поколения наших поэтов-переводчиков, пожалуй, особняком стоит работа над Петраркой ученика академика А. Веселовского и поэтического сподвижника Блока Ю. Первые его опыты переводов Петрарки появились еще под непосредственным контролем А.

Работа растянулась на несколько десятилетий. Всего им переведено около сорока стихотворных пьес Петрарки. Но, думается, что произошел довольно редкий случай, когда длительная работа, правда, с большими перерывами, пошла не на пользу дела. Безукоризненный по звучанию стих Верховского обидно "нейтрален" к материалу. И потому его очень легкие в чтении переводы - Петрарки ли, Боккаччо или европейских "петраркистов" - звучат несколько однообразно.

Есть в его переводе общее с Вяч. Ивановым, но это общее - налет времени, а не индивидуальности, то есть своего рода налет "переводческого петраркизма".

Но это были не более чем первые "прикидки". Принципиального значения в истории русского Петрарки они не получили. Таким образом, и по сей день в более чем полуторавековой жизни Петрарки в русской поэзии наиболее примечательными эпизодами остаются два: В обоих случаях русский Петрарка оказался живым участником литературных схваток.

Все другие факты из жизни Петрарки в России относятся не столько к истории русской поэзии, сколько к истории русской образованности. Творчество Франческо Петрарки и его влияние на русскую литературу Франческо Петрарка итал. Francesco Petrarca Личность Франческо Петрарки вот уже почти семь веков вызывает интерес у людей всего мира.

Его проникновенные строки не могут не запасть в душу человеку, тонко чувствующему настоящую действительность. В этом интересе мы можем наблюдать слияние двух культур — итальянской и русской. В работе будут рассмотрены вопросы влияния творчества Петрарки на русскую литературу.

Однако, сначала целесообразно кратко сказать об эпохе, которая подарила нам великого поэта и философа, общественного деятеля и патриота свой страны — Ф. Также мы проследим основные вехи его биографии. Также внимание будет уделено вопросам красоты и гармонии, воспетой влюбленным Петраркой в своей вечной музе — Лауре. Встреча с этой женщиной, по праву, считается судьбоносным событием в жизни поэта.

brokenoncrum.ml ⇒ "Петрарка" (игра - конкурс стихов, стр. из )

В работе мы коснемся некоторых обстоятельств знаковой встречи и грандиозных творческих последствий возникшего страстного чувства. Отдельная часть работы будет посвящена проблемам современных переводов подлинных текстов Петрарки.

Мы попытаемся понять, насколько вредит истинному пониманию авторского смысла формальный подход к технике перевода. Конечно, в ходе рассмотрения темы будут названы основные фамилии русских литераторов, когда-либо переводивших шедевры Петрарки на русский язык.

Возрождение одна из самых ярких эпох в развитии европейской культуры, охватывающая почти три столетия с середины XIV. Народы Европы переживали серьезные перемены. На смену феодализма постепенно приходят капиталистические отношения. Труд стал стимулироваться заработками, люди включались в общественную и политическую жизнь. На первый план выходят способности человека мыслить разумно и творчески.

Общество пыталось возвратиться к изучению античной культуры. Литература ренессанса зародилась благодаря таким личностям, как Франческо Петрарка и Джованни Боккаччо. Они утверждали гуманистические идеи достоинства личности, связывая его не с родовитостью, а с доблестными деяниями человека, его свободой и правом на наслаждение радостями земной жизни.

Петрарка был заметной фигурой своего времени. Он прослависля не только поэтическим даром, но и силой философского ума, а также активной общественной позицией. Франческо Петрарка родился в семье флорентийского нотариуса Петракколо ди Паренцо в г. Произошло в Ареццо, городе расположенном одновременно у истоков Арно и Тибра. Франческо исполнилось восемь лет, когда семья переселилась в Авиньон южная Франция.

Когда ребенок подрос, отец отправил его сначала в Монпелье, потом в Болонью — постигать юриспруденцию. Юристом Франческо не. Судьба уготовила ему иную учесть. К тому времени он уже выказывает несомненную склонность к литературным занятиям. О значении этой встречи мы подробнее поговорим во второй части реферата.

Уже к г. Его авторитет основн на научной деятельности. Петрарка был первым в Европе гуманистом, знатоком античной культуры, основателем классической филологии.

Всю жизнь он посвятил разыскиванию, расшифровке и истолкованию древних рукописей. До конца своих дней Петрарка ведет научные исследования и занимается творчеством.

Финал жизни Петрарка встречает в Аркуа возле Падуи в ночь на 19 июля г. Франческо Петрарку считают создателем итальянского языка. Его влияние на формирование словестности, действительно, велико. Он постоянно обращался к актичной литературе и брал оттуда самое лучшее, превнося это в свои работы, суждения и взгляды.

Красота в произведениях Ф. Произошло это в г. Любовные стихи вошли в сборник Канцоньере Canzoniereсостоящий из двух частей: Стоит отметить, что некоторые исследователи предполагают надуманность существования образа Лауры. Они считают, что таковая есть чистый символ женственности.

Однако, по заверению самого Петрарки — эта женщина была более, чем реальной. Да и возможно ли так вдохновляться от неосязаемого вымысла? Любовь столь сильная к собственным мечтам походит больше на безумие. Уже в XVI столетии появились исследования древних архивов, свидетельствующих о том, что Лаура носила фамилию де Нов, а в замужестве стала мадам де Сад.